Поиск по сайту
1 2
История Русского Православного Зарубежья
Исследования
 
Духовное наследие русского православия за рубежом

Духовное наследие русского православия за рубежом

(Русское православное присутствие в мире до революции 1917 г).

Становление Российской государственности неразрывно связано с крещением Руси святым равноапостольным великим князем Владимиром в 988 г. Образование государства сопутствовало рождению новой православной цивилизации - русского народа. Крестившиеся массы людей, ощущавшие себя до того частью различных славянских племен, осознали себя единым целым, объединенным общей жизненной целью, общей нравственной задачей. По словам святителя Московского Филарета (Дроздова), государство есть «союз свободных нравственных существ, соединяющихся между собою, с пожертвованием частью своей свободы для охранения и утверждения общими силами закона нравственности, который составляет необходимость их бытия. Законы гражданские суть не что иное, как применение к особым случаям истолкования сего закона, и ограды, поставленные против его нарушения»[1]. Возникновение народа и государственности на Руси как прямое следствие христианизации и воцерковления в конце IХ/Х вв. восточно-славянских племен, населявших среднерусскую равнину, привело к тому, что религиозная интуиция стала основным фактором национальной самоидентификации русских, а охранение и создание условий для духовной само-реализации стало основной целью их государственности.

Крестившись, Русь вошла в семью христианских народов, стала полноправным субъектом международной политики и мировой истории. Православие было воспринято Россией не просто как личное дело индивидуума, но как миссия, как государственное и общественное служение, принятое от Византии. С падением в 1453 г. Константинополя, «Второго Рима», в Русском государстве возникла концепция «Москва – Третий Рим», то есть Москва - столица третьей по счету православной империи – защитницы и покровительницы вселенского православия. Сформулированная старцем псковского Спасо-Елеазарова монастыря Филофеем в послании к великому князю Василию III, эта идея была не отвлеченной умственной конструкцией, но соответствовала народному представлению о собственном назначении, о глубинных основах жизни страны.

Поэтому первой и естественной сферой внимания русских за пределами собственно русских земель являлось направление Ближнего Востока, в ареале которого находятся такие географические христианские святыни, как Иерусалим и Константинополь, Вифлеем и Афон. За Иерусалимом и Вифлеемом стоит Евангелие, за Константинополем – Византия, Восточная римская империя, Православное Царство; за Афоном – глубокая духовная православная традиция культуры. Ближневосточный регион существовал в русском сознании как регион Библейско-Византийский и являлся «землей обетованной», откуда в духовном смысле «есть пошла русская земля».

Непосредственная связь с историческими святынями осуществлялась не иссякавшим со времен крещения Руси потоком русских паломников на Ближний Восток, Афон, Патмос. Возвращаясь, паломники распространяли «по городам и весям» России свои рассказы о христианском Востоке, о хранящихся там преданиях, о чудесах, разносили привезенные реликвии, вещественные свидетельства реальности своего путешествия, - они были необходимыми участниками народной жизни, без которых невозможно представить себе традиционный русский уклад.

Утвердившаяся на Руси в XII в. практика паломничества в Святую Землю объясняет и факт распространения темы молитвенных странствий героев древнерусского фольклора – былин. Так, легендарный богатырь, преп. Илья Муромец, чтимый русский святой (ум. ок. 1188), чьи честные мощи находятся в Ближних, Антониевых, пещерах Киево-Печерской лавры, восставший от неизлечимой болезни (он без движения тридцать лет и три года «сиднем просидел на печи») благодаря при шедшим к нему «каликам перехожим» получает «силушку богатырскую», творит многочисленные ратные подвиги, а под конец жизни становится воином-странником, уверовав, что подвиг паломничества является богоугодным делом, исцеляющим недуги и утверждающим православие[2]. Былинный герой, новгородский ушкуйник Василий Буслаев, вместе со своей дружиной отправляется в Святую Землю с целью замолить свои грехи у Гроба Господня в Иерусалиме. Достигнув Святого Града, новгородцы поклонились Гробу Господню, а сам Василий отслужил панихиду по своему отцу, новгородскому боярину. Побывали гости и на святом Иордане, взошли на гору Фавор, совершив молитву на месте Преображения Господня. Там же Василий Буслаев преставился от земных дел. Похоронив его, дружинники вернулись в Великий Новгород. Видимую связь литературного отражения контактов Древней Руси и Палестины с реальными реликвиями из Святой Земли в современных храмовых и музейных коллекциях демонстрирует т.наз. «Иерусалимский крест» XII в. из ризницы кафедрального собора в немецком городе Хильдесхайме. Это крест-мощевик новгородского происхождения с частицами палестинских святынь с надписью: «Господи помози рабу своему Илии стяжавшему крест сей в сей век и в будущий…». В связи с паломничеством в Святую землю находим и важнейшее свидетельство о пребывании Евфросинии Полоцкой в Иерусалиме в Русском монастыре Пресвятой Богородицы. Княгиня-игуменья поклонилась в Святом Граде Гробу Господню, сделала соответствующие пожертвования. Затем, однако, заболела (ей шел седьмой десяток) и преставилась[3]. Что касается свидетельства о Русском монастыре в Иерусалиме в последней трети XII в., текст «Жития Евфросинии Полоцкой» в этом отношении уникален. То, что княгиня останавливалась в Святом граде «у святыя Богородици в русском монастыри», является единственным, но очень важным упоминанием русской богородичной обители в Иерусалиме, существовавшей уже в XII в. Естественно думать, что русские монастыри в Иудейской пустыне возникли из потребностей паломнического движения русских людей. Пребывание игумена Даниила в Святой земле чаще всего относят к 1106–1107 гг., а описанное им участие в пасхальных торжествах приходится тогда на 14 апреля 1107 г. Итогом более чем двухлетнего «хожденья» Даниила по православному Востоку, шестнадцать месяцев из которого он посвятил Иерусалиму и другим Святым местам Палестины, стала книга «Житье и хожение Даниила, Русьскыя земли игумена». Она стала древнейшим и совершеннейшим памятником жанра хождений («хожений»), получившего потом небывалое распространение в древнерусской литературе[4]. О популярности труда игумена Даниила свидетельствует то, что до нас дошло 152 рукописных списка сочинения. Итогом наблюдений Даниила стал вывод, что православные святыни сохраняются и почитаются, что отношение к русским паломникам и латинян, и палестинцев благоприятное, и что долгий и небезопасный во времена военных действий путь в Палестину оправдан высокой целью приобщения к святыням. Описание игуменом Даниилом Святой земли — не просто путеводитель или историко-географический справочник (хотя следует отметить замечательную точность и пунктуальность приведенных свидетельств). Для автора его «хожение» — акт священнодействия, почти литургическое действо[5], в соответствии с принципами которого, постигнутыми паломниками в Иерусалиме, и следует описание святынь Палестины.

Итак, Ближний Восток столетиями существовал в русском народном восприятии как фон самоосуществления русской православной культуры, как не только географический, но и смысловой горизонт, в постоянном виду которого созидалась и осуществлялась история России. В самом общем виде под ним следует понимать постоянное чувство исторической и духовной связи России со сферой библейско-византийского региона, которое в разные эпохи принимало разные общественно-политические формы: от принятия на себя функции защиты христианского населения Ближнего Востока до концепции «Греческого проекта» (под которым подразумевалось восстановление православного греческого государства с Константинополем во главе) Российская империя, чувствовавшая себя правопреемницей империи Византийской в деле сохранения православной веры общим достоянием многих народов, как входящих в империю, так и ищущих ее покровительства, полагала, поэтому, что русский народ имеет «права на первородное наследство в древнем его духовном отечестве»[6].

Важным фактором русского православного присутствия на Ближнем Востоке является отношение к нему в Восточных Православных Патриархатах: восприятие русских, православной России и ее ближневосточной политики теми, на кого она была направлена – православным населением Ближнего Востока. Прежде всего речь идет, конечно, о Византии, о том образе Руси, который рисуют нам византийские письменные источники.

В первых исторических характеристиках Руси в Византии, например, у константинопольского патриарха Фотия в IX в., народ, называемый Рос, описывается как «превосходящий всех жестокостью и склонностью к убийствам», чему вторил в начале Х в. в «Житии патриарха Игнатия» Никита Пафлагон: «запятнанный убийством более, чем кто-либо из скифов». «Неодо­лимый и безбожный», — по словам Продолжателя Феофана (середина Х в.), народ росов, лишь обратившись к христианству, смирился и стал, согласно тому же Фотию, в его более поздней энциклике (867 г.) подданным и дружественным Византии[7]. В течение Х–ХП вв., когда русско-византийские союзы чередовались с войнами, образ Руси в византийских памятниках также был противоречивым и неоднозначным: русские в глазах византийцев оставались варварами, дикими и вероломными, хоть и усмиренными силою византийского оружия и православной веры.

Образ «христианнейшего народа Рос» впервые возникает в византийской традиции в XIII в. после крестоносного завоевания империи, в контексте поиска византийцами союзников. Никита Хониат впервые назвал русских «христианнейшим народом» в превосходной степени[8], а константинопольский патриарх Герман II, направляя в 1232 г. послание из никейского из­гнания в папскую курию, в числе православных единоверцев среди эфиопов, ближневосточных сирийцев, иверов, авасгов, алан, лазов (?), готов и хазар выделяет неисчислимую в тысячах племен Русь, а также победоносное (после войн Калояна) Болгарское царство[9].

Решающими на пути становления образа «христианнейшей» Руси стали события од­ного столетия — середина XIV– середина XV в. Правда, византийские тексты в начале и в конце рассматриваемого периода, сходны в теме — создание «каталога» православных народов-союзников ромеев, отличаются в исходных посылках. Сильвестр Сиропул, описывая события Ферраро-Флорентийского собора, передает речь византийского императора и патриарха, апеллировавших в 1348 г. к своим единоверцам «на востоке и западе» — иверам, черкесам, росам, влахам и сербам. В другом случае Сильвестр Сиропул несколько расширяет этот список, называя трапезундцев, иверов, черкесов, мингрел, готов, росов, влахов и сербов. Это позволило, по-видимому, уже самому императору Иоанну Кантакузину назвать самого себя в цитируемом им в «Истории» акте того же 1348 г. «василевсом эллинов, а также василевсом болгар, асанидов, влахов, росов и алан» — Ангелом Комнином Палеологом Кантакузином, добавляя к своему имени для вящего величия и все династические патронимы последних столетий. Вновь тема содружества православных народов возникает в Ви­зантии в последние десятилетия ее существования как государства. Хиосский грек-италиец, магистр Иоанн Канавуца в Комментарии к Дионисию Галикарнасскому, составленном во второй трети XV в. (между 1431 и 1455 гг.), назидательно восклицает: «Мы все — христиане, имеем единую веру и единое крещение, — пусть с варварами, — как-то, болгарами, влахами, албанцами, русскими!». Наконец, в поствизантийской литературе, в поэмах, оплакивающих гибель Византии (например, Псевдо-Эммануил Георгиллас), вновь звучит тема христианского единства.

Тема возвышения Руси тесно переплетена в поздневизантийской церковно-дипломатической переписке с темой возвышения Москвы, куда переводится с благословения константинопольского патриарха митрополичья кафедра «всея Руси», о чем свидетельствует целая серия патриарших актов, в том числе 1326 и 1354 гг., связанных с митрополитами Петром и Алексеем, а великий князь Симеон (Гордый) и великие «короли» («rex») Московии и всея Руси — Иоанн (Иван Калита), затем его сын Иоанн, далее Димитрий (Донской), а также Василий (Дмитриевич I) — представляются опло­том христианского благочестия.

Наконец, утверждая патриаршество в Москве в конце XVI в., константи­нопольский патриарх Иеремия II[10] обусловливает данную привилегию Руси ее «святостью»[11]. Так завершился путь становления на Православном Востоке образа «христианнейшего народа Рос».

С падением Византии в 1453 г. Восточные Патриархи неоднократно получали от России щедрую помощь, и иногда даже сами приезжали за сбором пожертвований, например, Иерусалимские патриархи Феофан в1619 г. и Паисий в1649 г., Антиохийский патриарх Макарий в 1655 г. В 1650 г. Россию посетил Константинопольский патриарх Афанасий, причисленный позднее к лику святых. В Х1Х столетии по благословению святителя Филарета (Дроздова), митрополита Московского и Коломенского, для поддержки бедствовавших под турецким владычеством Восточных Патриархатов в Москве были открыты Александрийское, Антиохийское и Иерусалимское подворья.

«Самым родным, самым святым для себя местом на земном шаре русские люди считают «Матерь Церквей, Божие жилище», т.е. Святый Град Иерусалим, а духовною столицею христианства – Святую Гору Афонскую», - писал в 1915 г. архиепископ Антоний (Храповицкий)[12]. Афон, вобрав в себя квинтэссенцию духовной мудрости и духовного опыта Византии, стал, по существу, тем, воздвигнутым византийскими преподобными отцами, «Ноевым ковчегом», который один уцелел, в то время, как бушующие штормы истории погребли в своей пучине Византийскую империю, объединявшую под единым государственным омофором многие православные народы. Афон сумел сохранить неприкосновенным свой особый статус в эпоху иноверного османского владычества и тем самым сохранить главное и лучшее, что дала Византия - православную святость и духовную культуру.

Духовное влияние Афона на Русь невозможно переоценить. В каком-то смысле можно, наверное, сказать, что образ «Святой Руси» есть непосредственное отражение афонского духовного идеала: это устремленность внутрь себя, к внутренним ценностям, неприятие внешнего, показного, кротость, смирение, крайняя терпеливость, нестяжательность, любовь к нищете «Христа ради», в то же время – отзывчивость, открытость, предельное гостеприимство («всемирная отзывчивость» русского национального характера по Достоевскому), тихое свечение молитвой, постоянная устремленность к ней, деревянные избы и великолепные каменные храмы, золото и роскошь во всем, относящемся к богослужению, и крайняя непритязательность в быту, – все это напоминает великие афонские монастыри, воздвигнутые во славу Божию, при абсолютной добровольной нищете и нестяжательности населяющих их монахов.

Понятие «русского Афона» многогранно. В него входит не только история русского подвижничества на Афоне, но и присутствие Афона в России – в его подворьях и святынях, и в самой монашеской традиции. Начало монастырского строительства на Руси самым непосредственным образом связано с Афоном. Преподобный Антоний Печерский (ок. 983–1073), основатель Киево-Печерского монастыря, дважды совершал паломничества на Афон, где усвоил правила иноческой жизни. Там же был почерпнут и опыт межкультурного общения и полиэтнического культурного строительства, ибо Святая Гора была средоточием не только греческой, но и грузинской, сирийской, болгарской, сербской, русской и даже латинской монастырской культуры. И в последующие века именно духовные импульсы, исходившие с Афона, имели определяющее влияние на характер духовной жизни в России. Так, паламитские споры и движение исихазма нашли свой духовный отклик в подвижничестве преподобных Сергия и Никона Радонежских, Нила Сорского, Серафима Саровского. В свою очередь, определенный духовный кризис ХУ111-ого столетия, вызванный проникновением не только в светскую культуру, но и в духовное образование России западных влияний, заслонивших, в какой-то мере, собственную православную традицию, был преодолен благодаря трудам уроженца Малороссии афонского подвижника прп. Паисия Величковского, составившего и переведшего на русский язык корпус святоотеческих творений, вошедшего в русский обиход под именем «Добротолюбия» и оказавшего неоценимое влияние на духовную жизнь России в дальнейшем. Прямая линия духовного преемства ведет от прп. Паисия Величковского в русскую Оптину пустынь, ставшую колыбелью православного духовничества в России Х1Х века и сыгравшую огромную роль в воспитании духовных пастырей века ХХ-го.

Русский монастырь св. Пантелеимона, раскинувшийся на побережье в центре юго-западной части полуострова, является и в настоящее время одним из крупнейших на Афоне. Его история восходит к двум другим святогорским обителям: Пресвятой Богородицы Ксилурга («Древодела») и «Фессалоникийца» (Солунца). Древнерусское предание XVI в. относит честь основания русской монастырской жизни на Святой Горе св. равноапостольному великому князю Владимиру, вскоре после его крещения в 998 г. Первоначально Русский монастырь находился в монастыре Богородицы Ксилурга. Первая сохранившаяся подлинная подпись игумена Русского монастыря принадлежит Герасиму, подписавшему грамоту 1016 г. (Act. Laur. I № 19). Однако вскоре, в результате роста численности братии, монастырю стало тесно, и по ходатайству игумена Лаврентия в 1169 г. Священный Кинот Афона выделяет для поселения русским монахам заброшенный к тому времени монастырь Солунца (Солунцев), посвященный св. Пантелеимону. Последовавшая затем семивековая история русского монашества на Святой Горе связана с этим местом, называемым ныне «Старый Руссик» и находящимся на пути в афонскую столицу Карею. На месте же обители Древодела был основан скит во имя Пресвятой Богородицы.

Первый по времени из хранящихся ныне в Русском монастыре актов представляет самое раннее упоминание монастыря Богородицы Ксилурга («Древодела»), игумену которого Феодулу были, согласно документу, проданы келья и группа келий (Act. Ross. 1:30.10-11). По-видимому, следующим игуменом был упоминаемый в акте, изданном в мае 1048 г., Иоанникий (Act. Ross. 4 :48.44-50 ; 49.13-14, 21, 25, 34). В том же тексте названы еще двое из монастырской братии – иеромонах Ксилурга Никодим и монах Иосиф (14). По акту прота Павла, 23 ноября 1070 г. было определено размежевание владений монастыря Ксилурга (Act. Ross. 6 :63.1, 7, 14, 22) и Скорпиона; игуменом Русского монастыря был в это время скорее всего Василий.

Важнейшим документом представляется опись имущества монастыря Богородицы Ксилурга от 14 декабря 1142 г. при поставлении нового игумена Христофора (Act. Ross.7). В этом акте специально перечислены «русские» (ρουσικόν) предметы монастырского имущества – богослужебное облачение, а также русские книги (74.20), среди которых три упомянутые ниже (74.25-27): две книги Евангелий и одна Евхология, как высококачественные манускрипты.

Акт прота Иоанна, изданный в августе 1169 г., идентифицирует монастырь Ксилурга в качестве «русского» (Act. Ross. 8).

Ряд актов, хранящихся в архиве Русского монастыря, называют или содержат подписи игуменов монастыря св. Пантелеимона (Солунца/цев или еще «Сфрендзи») вошедшего в 1169 г в состав Русского монастыря: это – Евстратий (Act. Ross. 1 от февраля 1030 г.), известный и из иверского акта (Act. Iber. 31 от сентября 1056 г.), Митрофан (Act. Ross. 5 от мая 1057 г.) известный и по акту Дионисиева монастыря (Act. Dion 1 от августа 1056 г.), и, возможно, иверского (Act. Iber. 31 от сентября 1056 г.), и Феодосий (Act. Ross. 6 от 23 ноября 1070 г.), известный по актам 1066 г. (Act. Vatop.) и 1080 г. (Act. Athos. 104).

В Святогорском Типике 1394 г. монастырь св. Пантелеимона занимал пятое место в иерархии. В XIV-XV вв. братия пополняется за счет греческих монахов, но с 1497 г. сюда вновь начинают прибывать монахи из России. С 1509 г. покровителем Русского монастыря на Афоне стал великий князь Московский Василий III — сын византийской принцессы Софьи (Зои) Палеолог. С конца XVI в., по разрешению патриарха всея Руси Иова (1591 г.) и русского царя Феодора Иоанновича (1592 г.), собирались пожертвования в России в пользу монастыря. Но в условиях иноземного владычества обитель приходит в упадок и с конца XVII в. попадает под опеку Священного Кинота.

Новый приток монахов из России начался в 1835 г. Возрождению обители способствовали и регулярные посещения Руссика членами Царской Семьи (в 1845 г. — великим князем Константином Николаевичем, в 1869 г. — великим князем Алексеем Алексеевичем, в 1881 г. — великим князем Константином Константиновичем). К началу XX в. число русских монахов на Афоне достигло 5 тысяч человек, из которых 2 тысячи находились в Русском Свято-Пантелеимоновом монастыре. Ежегодно обитель принимала до 30 тысяч паломников из России

Современниками неоднократно отмечалась стихийная устремленность простого русского народа на Афон и неизменный успех афонских сборщиков пожертвований в России. Огромные суммы, которые русские вкладывали в создание и благоустройство афонских обителей, свидетельствуют о том, насколько их религиозное чувство было выше как практических соображений, так и всякого национализма. Не поддававшийся никакой регламентации отток русских денежных средств на Святую Гору вызывал озабоченность не только российских государственных структур, но и Синода (даже свт. Митрополит Московский Филарет считал, что массовое вложение русских средств в Афон обедняют возможности церковного строительства внутри страны). Императорский посол А.И.Нелидов писал: «Имея в руках лишь фактические данные, показывающие глубокое почитание народа русского к Св. Афонской горе, невозможно взвесить, как велика нравственная польза этого почитания или насколько Афон полезен и нужен нам с государственной точки зрения…Приходится иметь дело с неизведанной областью, с самостоятельной и могучей силой народной…Вопрос: нужен ли Афон православному народу русскому? – решает сам народ, не спрашивая кабинетных соображений наших, а прямо высылая на Афон свою деятельную силу, свою трудовую копейку»[13].

О теснейшей связи между Афоном и православным миром России свидетельствуют жития великих афонских подвижников старцев Иеронима (Соломенцова) и Макария (Сушкина): ни разу за свою монашескую жизнь не вернувшись Россию, они тем не менее поддерживали самую тесную переписку со своими чадами в миру, на средства которых и был создан великолепный комплекс Свято-Пантелеимонова русского монастыря. Письма старцев влияли на жизненный выбор тех, кто обращался к ним за советом и помощью. Среди афонских подвижников были и представители высшего российского сословия: так, в 1830-х годах толчок к возрождению и консолидации русского монашества на Афоне дал инок-князь о.Аникита (Ширинский-Шихматов); ктитором русского Ильинского скита, на деньги которого был воздвигнут крупнейший на Афоне Андреевский собор, стал «инок-миллионер», в прошлом золотопромышленник, Иннокентий (Сибиряков). Иеромонах Серафим Святогорец, автор популярных в России «Писем Святогорца», был признан в литературных кругах; он снискал доверие и дружбу Н.В.Гоголя, по кончине которого писал: «Смерть Гоголя – торжество моего духа. … в Одессе мы с ним видались несколько раз, и наше расставанье было условное – видеться здесь[14]. … Последнее время его считали помешанным, – за то, что он остепенился и сделался христианином. Вот ведь мирская-то мудрость!»[15].

Сам характер российской государственности, ее масштаб и размах всякого начинания в России, привычка к единоначалию и в то же время к общинному народному строю жизни, послушность в сочетании с внутренней свободой – все это, безусловно, сказывалось на способах самоорганизации русских на Афоне; их процветание в значительной мере было связано с созидательным духом Российской империи, который русские иноки – по большей части вчерашние крестьяне и купцы - несли в себе. Вот, например, как описывает жизнь русских на Афоне в период расцвета их деятельности там Вселенский Патриарх Иоаким 111 в 1891 г.: «На каком бы месте Афона русские ни заняли келлии или места, они тотчас стараются /…/ умножать число монахов и перестраивать все здания и церкви, дабы придать им русский вид. Так, о. Иероним нашел приют в монастыре Св. Пантелеймона с 15 русскими монахами, а через 35 лет число их возросло до тысячи… Архимандрит Виссарион с семью учениками приехал из Киева и занял Ватопедскую келлию Св. Андрея, а через 40 лет эта келлия превратилась в прекраснейший скит, превосходящий благолепием все монастыри, число же братии возросло до четырехсот. … В русских обителях господствует порядок; все идут на зов настоятеля, являются с послушностью и покорностью, работают с самоотвержением, не вмешиваются в мирские дела. Старшие усердно стремятся к приумножению имущества, получая богатую милостыню из России (ежегодно до 200 тыс. лир, т.е. 1 миллион рублей). На эти средства в течение 40 лет воздвигнуты русскими обителями великолепнейшие здания, храмы, подворья; ризницы и кладовые их можно назвать царскими, амбары наполнены хлебом, вином, елеем и всякими благами. Внушительное число монахов, величие храмов, примерное гостеприимство и щедрая раздача милостыни привлекают к русским обителям»[16].

В самом Константинополе и его окрестностях к началу XX века существовало семь русских храмов: церковь преподобных Антония и Феодосия Печерских при посольстве, освященная в 1720-е гг.; храм свв. равноапп. царя Константина и царицы Елены на втором этаже деревянного флигеля посольской канцелярии (устроен в 1818 г.); церковь свт. Николая Чудотворца, освященная 1 апреля 1845 г. на верхнем (третьем) этаже нового здания российского посольства в Пере; церковь свт. Николая Чудотворца при русской Никольской больнице в квартале Панджальди (Харбие), 1876 г.; большой каменный храм-памятник в московском стиле XVII века в местечке Сан-Стефано, в 17 верстах от города в 1894-1898 гг.; три церкви при подворьях русских афонских обителей в Константинополе в квартале Галата: подворья Свято-Пантелеимоновского монастыря, Свято-Ильинского скита, Свято-Андреевского скита. По словам историка М.В.Шкаровского, «в начале XX века через Стамбул ежегодно проезжали 8-10 тыс. русских паломников. В ожидании парохода на Афон или Святую Землю они около недели проводили в городе, находя в зданиях подворий ежедневные службы на церковно-славянском языке, бесплатное жилье и пропитание. Кроме паломников берега Босфора посещало большое количество моряков с российских торговых и военных судов. Каждый такой путешественник считал своим долгом поклониться константинопольским православным святыням.

В годы Первой Мировой войны все подворские храмы были закрыты, имущество частично расхищено, здания заняты под казармы (подворье Свято-Андреевского скита под склад), а некоторые монахи интернированы.[17] Таким образом, достаточно активное развитие русской церковной жизни на турецкой земле было прекращено, но уже через несколько лет оно пережило чрезвычайно бурный, хотя и кратковременный взлет в связи с послереволюционной волной русской эмиграции».

Традиции русского православия на западе Европы уходят корнями к браку Анны Ярославны (дочери Ярослава Мудрого) в ХI в. с французским королем; сохранился рукописный автограф французской королевы русского происхождения: «Ана регина».

Если на Ближнем Востоке, на канонических территориях Восточных Православных Патриархатов Русская Церковь была погружена во внутренние проблемы «православной ойкумены» (совместного свидетельства, братского общения и выживания в иноверном окружении), то в Европе она находилась на территории христианских, но инославных государств – католических и протестантских, и ее присутствие здесь имело ярко выраженную дипломатическую окраску. Прежде всего оно обуславливалось дипломатической деятельностью России, являясь ее непременным сопровождением: домовые храмы при посольствах устраивали для самих русских дипломатических сотрудников и их семей, поскольку российские послы были людьми как правило православными. С другой стороны посольский храм был свидетельством о конфессиональной принадлежности страны, в чем заключалась его главная дипломатическая роль. Россия позиционировала себя именно как православная держава, и в своих мотивациях выступала именно от лица православия. Строительство русского православного храма в Европе было делом почти всегда государственной важности, поэтому значительная часть русских западноевропейских храмов была построена непосредственно на деньги русской императорской фамилии, или при ее крупных финансовых вложениях и под ее покровительством.

Но и любой домовый (дворцовый или посольский) или приходской (посольский, курортный, кладбищенский) русский храм в этом контексте приобретал характер своего рода «дипломатического представительства» России, ее самопрезентации. С другой стороны, элитарный характер высокопоставленных и по-европейски образованных в большинстве своем прихожан таких храмов - царская фамилия, блестящая аристократия, дворянство, творческая интеллигенция (писатели, художники), учащиеся, - накладывал, конечно, свою печать и на характер русского церковного строительства в Европе. В значительной мере светской была публика, приезжавшая лечиться на западноевропейские курорты в Германию, Австро-Венгрию, Италию, Францию: в Кардсбад, Мариенбад, Карловы Вары, Сан-Ремо, Мерано, Ниццу.

Поводы для строительства храма или часовни были весьма естественными, их подсказывала сама жизнь. Важную роль в возведении русских церквей в Западной Европе играли междинастические браки. Русский императорский дом после Петра 1 находился в тесных родственных связях с царствующими европейскими династиями. Часто строительство храма или часовни было связано с тем или иным радостным или горестным событием в жизни царской семьи. Так, первым русским храмом на территории Австро-Венгрии была церковь св. мц. Александры вблизи Будапешта, возведенная над гробницей старшей дочери императора Павла I великой княгини Александры Павловны (1783-1801), выданной за эрцгерцога Австрийского Иосифа-Антона Габсбурга, и вскоре скончавшаяся. Другая дочь Павла 1, вел. кн. Екатерина Павловна (1788-1819), вышла в 1816 г. замуж за Фридриха-Виль­гельма, будущего короля вюртембергского и также рано скончалась. За недолгие три года она успела много сделать для бедного населения Штутгарта – основанные ею больница, ремесленные школы для бедняков и воспитательное заведение, до сих пор носят ее имя. Она была похоронена, в соответствии с ее пожеланием, на высоком холме Ротенберг, где была специально для этого воздвигнута православная церковь-усыпальница во имя св. Екатерины. Ампирный иконостас, выполненный по рисунку К.И.Росси, был перенесен в эту часовню из домового храма вмч. Георгия Победоносца, привезенного ею Еленой Павловной с собой из России.[18] В одной Германии в дворцах и замках вышедших замуж за герцогов русских великих княгинь действовало около 10 православных церквей: в Киле (1727-1801), Штутгарте (1776-1892), Людвигслюсте (1800-1808), Веймаре (1804-1862), Ремплине (1859-1936), Карлсруэ (1865-1914), Шверине (1884-1904), Кобурге (1893-1940-е), Готе (1895-1905), Зееоне (1910-е-1930-е) и др..[19] Православные храмы в Европе создавались и для европейских принцесс, вышедших замуж за русских царей и великих князей и перешедших в связи с этим в православие: навещая своих родных в Европе, члены русской императорской семьи желали молиться в православных храмах. Это были домовые дворцовые храмы, не открытые для широкой публики. Так, в Штутгарте в разное время было пять русских православных церквей, первая из которых была создана в 1776 г. для матери великих княгинь Александры и Елены Павловны – императрицы Марии Федоровны, до замужества вюртембергской принцессы Софии-Доротеим[20]. В 1897 г. семейный храм Романовых был заложен в немецком Дармштадте, родном городе императрицы Александры Федоровны и ее сестры великой княгини Елизаветы Федоровны. Он был освящен во имя св. равноапостольной Марии Магдалины в память другой уроженицы Дармштадта – супруги императора Александра II императрицы Марии Александровны.

Интересны судьбы русского православного присутствия в Италии – стране Папского Престола. Первый синодальный указ об открытии на Апеннинах православного посольского храма для Пьемонтского королевства последовал в 1791 г., затем для Неаполитанского королевства в 1799 г. и для Папского государства в 1803 г. А первой указ об открытии в республике «Серениссима» (Венеции) русского посольского храма издала в 1783 г. Екатерина II. Реально же первым был открыт посольский храм в Риме в 1823 г. Сюда приезжала русская аристократия, настроенная «прозападно», сознательно выбравшая Западную Европу своим местом жительства. Тем не менее факты говорят о том, что и для большинства из них самоидентификация была связана с православием, более того, с церковью и богослужением. Создавая православные часовни для себя, строя, если позволяли обстоятельства, каменные храмы, они невольно становились свидетелями о православии в самой католической стране Европы, что привело, в конце концов, к всплеску интереса и симпатий к православию среди католиков уже в ХХ веке.

Х1Х – начало ХХ века было временем активного создания русских церквей в Европе, в том числе именно в Х1Х веке начинают строиться отдельно стоящие каменные русские церкви. С начала 19 века до 1917 г. в одной Германии было создано 25 русских храмов: в 1809 г. освящена церковь в Касселе, в 1811 г. – в Людвигслюсте, в 1824 г. - Штутгарте-Ротенберге, в 1829 г. - в Потсдаме, в 1837 г. – в здании российского посольства в Берлине, в 1844 г. – подобном здании во Франкфурте-на-Майне, в 1861 г. – в Висбадене, в 1862 г. – в Веймаре, в 1874 г. – в Дрездене, в 1876 г. – в Бад-Эмсе, в 1881 г. – в Мюнхене, в 1882 г. – в Баден-Бадене, в 1893 г. в Берлине-Тегеле, в 1895 г. – в Штутгарте, в 1899 г. – в Бад-Гомбурге и Дармштадте, в 1901 г. – в Бад-Киссингене, Гёрберсдорфе и Гамбурге, в 1908 г. – в Бад-Наугейме, Баден-Вейлере и Бад-Брюккенау, в 1912 г. – в Бад-Вильдунгене, в 1913 г. – в Лейпциге и Данциге (ныне польском Гданьске). В Италии в конце Х1Х - начале ХХ вв. были построены каменные церкви в Мерано (1897), во Флоренции (1903), Сан-Ремо (1914), Бари (1915). В Австро-Венгрии (на территории Чехии) – храм в Франтишковых Лазнях (Франценсбаде) (1889), Карлсбаде (Карловы Вары) (1897), Мариенбаде (Марианске Лазне) (1902); во Франции - один из самых оригинальных храмов русского зарубежья в Ницце (1912).

Выразительным свидетельством о самом духе православной веры становилась замечательная архитектура русских храмов, проекты для которых создавались лучшими русскими зодчими, такими как А.В.Щусев, М.Т. Преображенский, Л.Н.Бенуа. Православные храмы Европы стали своего рода ответом России на проникновение в нее европейской духовной и художественной культуры со времен Петра Великого. Как бы в обмен на экспансию в русское искусство западноевропейских стилей (барокко, классицизм, рококо, ампир), происходившую весь 18 и начало 19 вв., Россия строила свои храмы в Европе непременно[21] в традиционных русских допетровских формах - в стилях нарышкинского барокко конца 17 в., Московской Руси 16 века и даже псковско-новгородской домонгольской архитектуры (например, паломнический комплекс в Бари архитектора А.В.Щусева). Так выстраивался «диалог» русской и западноевропейской культур, шло их взаимное обогащение. И Европа усваивала себе эти реплики русской культуры, они стали неотъемлемым достоянием ее городов, местными достопримечательностями, определяющими под час «лицо города». Таковы храмы во Флоренции, Ницце, Дармштадте, Карловых Варах и др. В то же время православный русский храм оставался «визиткой» самой России, ее наилучшим «дипломатическим представителем» на чужой земле, ибо был открытым к общению свидетельством о вере, то есть о лучшем духовном достоянии страны.

Россия, понимаемая как Евразия, это страна, распространившаяся на два континента; российский двуглавый орел простирает свои крылья и на Запад и на Восток. Если на Ближнем Востоке Русская Церковь контактировала с Церквами-Сестрами и задача была в их защите и освобождении, если в Европе католической и протестантской она только присутствовала в инославном окружении, то на Среднем и Дальнем Востоке русские имели дело с миром язычества; здесь вставал вопрос о просвещении местных жителей светом христианской истины, то есть решалась собственно миссионерская задача.

Миссионерская деятельность сопутствовала освоению русскими Сибири и Дальнего Востока. Новокрещенные народы присоединялись к Российской империи, становились ее полноправными гражданами. Россия, такая, какой она пришла к 1917 году, и есть, в сущности, плод этой колоссальной миссионерской работы. Но там, где русские сталкивались с иной, самобытной цивилизацией, основанной на древних мировых религиях, там начиналось другое государство и очерчивалась внешняя граница страны. Миссионерская деятельность России на ее восточных рубежах была в том числе и одной из мер ее самообороны, охраны границ, так как, находя диалог с окрестными народами, русские смягчали риск взаимных конфликтов.

За пределами Российской Империи духовные лица, военные и дипломаты действовали заодно. Их служение демонстрирует сотрудничество замечательных русских людей, движимых одной идеей – делать добро, нести спокойствие, защиту и просвещение - духовное и за ним культурное - цивилизуя нравы, приобщая народы к гуманистическому наследию христианства.

Русская Православная Духовная миссия в Китае открытая в Пекине в 1715 г. была первой русской миссией за пределами территории России. Ее созданию предшествовало пленение в 1685 г. китайцами казаков крепости Албазин, которые были уведены в Пекин вместе со священником о.Максимом Леонтьевым, устроившим в китайской столице первую православную часовню и затем долгие годы окормлявшим пленных казаков и их семьи. Император Петр Великий оценил политическую важность и духовное значение присутствия русской колонии в сердце Китайской империи. Еще в 1700 году он издал указ, повторенный в 1703, 1706 и в 1710 годах, «О распространении православия в Китае», и на запрос пленных албазинцев в 1712 г. о назначении к ним нового священника направил в Пекин целую Духовную миссию, состоявшую из десяти сотрудников, из которых трое были клириками и семеро из учеников тобольской славяно-русской школы, причем Петр велел митрополиту Тобольскому, святителю Иоанну (Максимовичу) избрать «достойнейших людей для служения в царстве китайском»[22]. С другой стороны, как писал член 16-й и 17-й Миссий иеромонах Николай (Адоратский): «Надо отдать честь и самому китайскому правительству, …не только одобрившему мысль о постоянной Российской Миссии, но и помогшему осуществить ее. Относясь с большим уважением к российским монархам, богдыханы со своими чиновниками благосклонно и доверчиво смотрели и на российских миссионеров»[23]. Миссия была принята в Китае с почетом, ее сотрудникам были даны высокие государственные должности (клирики назначены «мандаринами» разных степеней), в качестве государственных служащих Китая они были обеспечены жалованием и жильем. До 1860 года Миссия содержалась обеими сторонами – и Российской, и Китайской. По свидетельству сотрудников Миссии, привилегированное положение русских миссионеров в Китае вызывало даже некоторую ревность инославных проповедников, уже не одно столетие присутствовавших в китайской столице.

Первейшим долгом русских священнослужителей в Пекине было духовное окормление русской колонии – албазинцев и их потомков. Однако Петр I поставил перед миссионерами несравненно более масштабные задачи: помимо чисто богослужебных функций на миссию были возложены еще и дипломатическое и научное послушания. На протяжении 150 лет, русская духовная миссия играла роль дипломатического представительства России в Китае, в том числе в те годы, когда ни одна страна не имела там своего посольства. Только в 1863 году, после того как было открыто подчинявшееся Российскому МИД русское дипломатическое посольство в Пекине, с Духовной Миссии была снята дипломатическая функция и сама она была передана в ведение Синода.

Одновременно Миссия являла собой и замечательное научное учреждение, в котором подвизались выдающиеся русские ученые. Во исполнение замысла Петра I в Пекин посылались способные ученики духовных учебных заведений для овладения китайским и маньчжурским языками с целью подготовки их к дальнейшей проповеднической, дипломатической и научной деятельности. В Миссии подвизались такие выдающиеся ученые-востоковеды и синологи, как начальник 9-ой миссии архим. Иакинф Бичурин, начальник 10-ой миссии архим. Петр (Каменский), начальник 13-ой и 15-ой миссии архим. Палладий (Кафаров), начальник 14-ой миссии архим. Гурий (Карпов) (был причислен к лику святых), начальник 16-ой миссии архим. Флавиан (Городецкий), а так же архим. Аввакум (Честной), иером. Исайя (Поликин), иером. Николай (Адоратский), иером. Алексей (Виноградов), И. Россохин, А. Леонтьев, А. Владыкин, К. Крымский, С. Липовцев, В.Васильев, И. Гошкевич, В. Горский, И.Захаров, К. Скачков, П.Попов, К. Павлинов, А. Татаринов, Д. Пещуров, О. Ковалевский, И. Войцеховский. Многие из них были удостоены правительственных наград. За 200 лет сотрудниками Миссии была проведена огромная работа по переводу богослужебной, катехизаторской, святоотеческой литературы на китайский язык. Позднее, эти переводы облегчили труд русских миссионеров, работавших среди других народов Дальнего Востока, родственных китайцам по иероглифической письменности японцев, корейцев, маньчжуров. В конце 19 в. начальник 16-ой миссии архим. Флавиан (Городецкий) получил официальное разрешение вести богослужение на китайском языке.

Третьей задачей, поставленной перед Миссией при ее учреждении, была проповедь православия среди собственно китайского населения. Ее выполнению способствовал Тяньцзинский договор 1858 года, по которому иностранным проповедникам разрешалось вести миссионерскую деятельность среди китайцев, в том числе и за пределами Пекина. И на этом поприще русские миссионеры действовали успешно, заложив своими проповедническими трудами основу для создания будущей Китайской поместной церкви. Во время восстания ихэтуаний 1900 года за исповедание православия были замучены 222 православных китайца, причисленные позднее к лику святых мучеников. В 1903 г. их мощи были торжественно обретены и перенесены в храм, посвященный их имени[24].

К 1917 г. миссии принадлежали мужской и женский монастыри в Пекине, 19 церквей, 3 часовни, 5 кладбищ, Крестовоздвиженский скит в горах Сишань, 32 миссионерских стана, (один из них в Монголии), семинария в Пекине, 21 школа богадельня, библиотека, художественная мастерская и училище, метеорологическая станция, типография, молочная ферма, фабрика по разведению шелковичных червей, ткацкая фабрика, электростанция и многое другое. Миссия имела также подворья в России и Китае (Петербурге, Москве, Маньчжурии, Харбине, Дайрене). Капитал миссии приближался к 1 млн. рублей. Вся страна была поделена на епархии. «Слава Богу, - говорил глава 18-ой миссии преосвященный Иннокентий (Фигуровский), - милость и помощь Божия посетили миссию... Все идет не к упадку, а к расцвету, не к смерти, а к жизни». В таком подъеме Православная Церковь в Китае подошла к 1917 г, благодаря чему Китай смог впоследствии стать одним из основных центров русской послереволюционной эмиграции.

Учреждение в 1870 г. Российской Духовной Миссии в Японии, последовавшее затем крещение десятков тысяч японцев, строительство по всей стране православных храмов, начиная со знаменитого кафедрального собора в Токио Николай-до – это «японское православное чудо» обязано своим существованием, безусловно, прежде всего необыкновенному миссионерскому дару и жизненному подвигу просветителя Японии святого равноапостольного архиепископа Николая (Касаткина). В разные периоды сотрудниками свт. Николая Японского были выдающиеся пастыри: архимандрит Андроник (Никольский), будущий пермский архиепископ и священномученик, архимандрит Сергий (Страгородский), будущий Патриарх Московский и всея Руси, епископ Сергий (Тихомиров), будущий глава Японской Духовной Миссии. Однако главным залогом успеха русской православной миссии в Японии стало то, что святителю Николаю удалось создать очень действенную систему катехумената, при которой сами новообращенные японцы совершали оглашение своих сограждан. Первые же крещеные в 1868 г. святителем Николаем японцы – Павел Савабе, Иоанн Сакаи и Иаков Урано – стали ревностными проповедниками. А уже с 1874 г. стало возможным созывать ежегодный Собор Японской Церкви. Соборами же назначались катехизаторы, которые получали жалованье от Русской Духовной Миссии и ежегодно отчитывались перед следующим Собором за свою работу. Благодаря их деятельности были созданы общины православных верующих в разных частях страны. Когда позднее святитель Николай слышал жалобы инославных миссионеров на прагматизм японцев, идущих в христианские школы «исключительно для образования», он с гордостью отвечал: «Наша Церковь… воздвигнута японцами же»[25].

Особенно сложным для Японской Церкви и Русской Духовной Миссии был период русско-японской войны 1904-1905 гг., поскольку православие ассоциировалось в Японии с Россией. Мудрое поведение святителя Николая в этих труднейших условиях позволило японцам сохранить Церковь и в то же время получить новый духовный урок: «Я, как русский подданный, не могу молится за победу Японии над моим собственным Отечеством - обратился к своей пастве Святитель. – Я также имею обязательства к своей родине и именно поэтому буду счастлив видеть, что вы исполняете долг в отношении к своей стране… Любовь к Отечеству есть святое чувство…Но кроме земного Отечества у нас есть еще Отечество небесное… Это Отечество наше есть Церковь, которой мы одинаково члены … И вместе будем горячо молиться, чтобы Господь поскорее восстановил нарушенный мир»[26].

Внешними благоприятными условиями, которые помогли раскрыться проповедническому таланту святителя Николая были исторические условия «эпохи Мэйдзи» (1868–1912), которые обусловили относительную веротерпимость японского общества в этот период. В дальнейшем, как отмечает исследовательница истории Японской Церкви Н.А.Суханова, «с переменой политической обстановки в Японии все христианские конфессии оказались здесь в маргинальном положенииПо кончине свт. Николая в 1912 г. менее благоприятные исторические условия провоцировали проблемы внутри Православной Церкви, – упадок системы катехумената, прежде игравшего исключительно важную роль в обращении новых христиан, конфликты приходов со своими священниками, переход на светскую работу лучших преподавателей семинарии. Все большее значение играл факт растущего японского национализмаСтавка западных миссионеров на утилитарную сторону христианства, образовательную и благотворительную деятельность лучше соответствовала практичному складу японского ума и обеспечила протестантам и католикам более широкое присутствие в общественной жизни».

Таковы были проблемы, с которыми Японская Православная Церковь подошла к рубежу 1917 г. – году утраты связи с Россией. Ей предстояла задача сохранения наследия ее основателя свт. Николая, выживание в условиях утраты помощи извне и дальнейшее развитие с целью получения со временем статуса автономной Поместной Церкви.

История православия в Персии представляет собой одну из наиболее драматичных страниц в истории распространения православия в мире. Русские миссионеры пришли в Персию в конце 19 в. по настойчивым просьбам местного населения - персидских христиан-несториан - перевести их в православие. С точки зрения конечного результата, это было, как будто, одно из наиболее неуспешных русских предприятий: первая мировая война и последовавшая за ней революция в России свели почти на нет усилия миссионеров привить православную духовность на этой земле, так как десятки тысяч принявших православие персидских ассирийцев вскоре были в большинстве своем вырезаны в ходе первой мировой войны. Однако если успехом считать степень усвоения просвещаемым народом христианской проповеди, то можно считать, что русская миссия в Урмии была из самых значительных.

Поражает уже одно созвездие имен тех, кто трудился в русской Урмийской миссии и тех, кто был к ней причастен, кто ее поддерживал. Миссионерское служение здесь проходили будущие Российские священномученики - архимандрит (в последствии митрополит) Кирилл (Смирнов), будущий митрополит Казанский, названный Святейшим Патриархом Тихоном первым кандидатом на патриарший престол после его кончины; епископ Пимен (Белоликов), вошедший в святцы с титулом епископа Верненского; недолгое время служил здесь также будущий архиепископ священномученик Иувеналий (Масловский). Подвижническое свидетельство о православии в Персии подготовило их к стойкости среди гонений на родине. Святитель Пимен по рождению своему был связан семейными узами со святым праведным о. Иоанном Кронштадским, а также был двоюродным братом и единомышленником другого священномученика, настоятеля Казанского собора в Петрограде протоиерея Философа Орнатского, несомненно, назначению еп. Пимена в Персию сопутствовали молитвы и этих святых. Помощь русскому делу в Персии оказывал старший друг и соратник свт. Пимена святитель и бескомпромиссный священномученик архиепископ Пермский и Кунгурский Андроник (Никольский). Еще один великий миссионер и святой, причастный к делу устроения православной миссии в Персии – протоиерей Иоанн Восторгов, приезжавший в Урмию для ревизии по поручению Святейшего Синода в 1901 г. и впоследствии посвятивший Урмийской миссии ряд проповедей и статей. Напутственную речь при посвящении о. Пимена (Белоликова) в епископы говорил священномученик митрополит Владимир (Богоявленский). Все вышеназванные, (за исключением о.Иооанна Кронштадского, скончавшегося в 1908 г.), стали первыми жертвами революции – погибли в 1918 г. в Петрограде, Москве, Перми и Киеве. Направляясь в Урмию епископ Пимен письменно испрашивал благословения у святого равноапостольного Николая (Касаткина), просветителя Японии. К персидским делам были причастны такие выдающиеся российские иерархи как митрополит Антоний (Вадковский), архиепископы Иларион (Рогулевский), Никон (Рождественский), Димитрий (Абашидзе), епископ Софония (Сокольский). В Персии проходили свое служение блестящие русские дипломаты, военные, государственные деятели: А.С.Грибоедов, А.П.Ермолов, Н.К.Гирс, Артемий Волынский, Павел Шафиров и др. К делу присоединения к православию сиро-персидских христиан приложили свои усилия российские ученые историки и сирологи – В.В.Болотов, П.К. Коковцов и И.Г.Троицкий.

Сама Урмийская миссия вела большую просветительскую и научную работу. В ее ведении находилось около 60 православных школ; русскими миссионерами было создано епархиальное училище для воспитания собственных сирийских преподавателей и местной интеллигенции. Работниками миссии велись труды по изучению сирийской церковной истории, а также активная переводческая деятельность, которая прервалась только с началом военных действий между Россией и Турцией осенью 1914 года. На старо и новосирийский языки был переведен почти весь православный богослужебный круг. Переводы совершались не только с русского на сирийский, но и с сирийского на русский: особое внимание уделялось публикациям житий древних местных святых, малоизвестных или почти забытых. Тем самым сотрудники миссии старались возродить традиции местной святости первых веков христианства, для того, чтобы Персидская Церковь строилась на собственном древнем фундаменте. В декабре 1915 и начале 1916 гг. несторианский Патриарх-Католикос Мар-Шимун приезжал в Тифлис, где был награжден почетным российским орденом как союзник России и выразил желание перейти со всей остававшейся еще в несторианстве паствой под омофор Русской Церкви. Только революция 1917 года помешала осуществлению этого намерения.

Учреждению Российской Духовной Миссии в Корее предшествовало стихийное переселение корейцев на территорию российского Южно-Уссурийского края, начавшееся в 1860-х годах и к 1898 г. достигшее числом около 23000 человек. Причиной пересечения корейским населением российской границы являлись тяжелые условия жизни у них на родине, связанные с аграрным перенаселением, периодическими неурожаями и голодом, а также налоговым бременем и произволом местных чиновников. Российское правительство приняло меры к регулированию процесса: по согласованию с Корейским правительством часть переселенцев отправлялась назад и принималась только на сезонные работы, другая же – принималась в русское подданство, что подразумевало выделение каждой семье земельного надела и подключение «к школьному и миссионерскому делу»[27]. Первым просветителем русско-подданных корейцев стал равноапостольный святитель-миссионер Иннокентий (Вениаминов), епископ Алеутский, впоследствии митрополит Московский. В 1864 г. возникло первое корейское поселение на русской территории (Посьетский участок), а уже в 1865 г. появились первые крещеные в православие корейцы, причем многие из них вместе просьбой о русском подданстве сразу выражали желание перейти в «русскую веру». В 1868 г. в России открылась первая корейская школа, в 1872 г. построена первая корейская православная часовня в селе Корсаковском, во второй половине 1870-х годов стали возникать самостоятельные корейские приходы, с 1882 г. один за другим на деньги самих корейцев строятся храмы. В 1910 г. из примерно 50 тыс. переселившихся в Россию корейцев крестились 10237 человек. К 1913 г. по данным Владивостокского Епархиального комитета Православного миссионерского общества это число возросло до 13600; на российской территории Дальнего Востока в это время находилось 16 православных миссионерских станов, из которых 10 - с корейским населением[28]. К 1917 г. было открыто уже 225 миссионерских корейских школ, в которых обучались 8349 детей[29].

В то же время в самой Корее в конце ХIХ века росло влияние России, в которой корейцы видели альтернативу усиления японского присутствия, (завершившегося в 1910 г. присоединением Кореи к Японии). В столице Кореи Сеуле к концу ХIХ века проживало около 150 русских, из которых большинство было сотрудниками русского посольства, а около 30 человек работали переводчиками в различных министерствах – это и были как раз православные корейцы из России, которых в дипломатических документах называли просто «русскими»[30]. По просьбе сотрудников русской дипмиссии в Сеуле, при поддержке этого начинания императором Николаем II, 2-4 июля 1897 г. Святейшим Синодом был издан указ № 2195 об открытии в Корее Российской Духовной Миссии для «обслуживания духовных потребностей русских православных людей, проживающих в Корее, и по возможности насаждения св. Веры среди местного туземного населения»[31]. Реальное открытие Корейской Российской Духовной Миссии состоялось в 1900 г., когда в Сеул прибыл назначенный ее начальником архимандрит Хрисанф (Щетковский). Таким образом, Корейская миссия является самой молодой из всех, созданных за границей Российских Духовных миссий. Святой праведный протоиерей Иоанн Кронштадский благословил открытие Корейской Духовной миссии, прислав начальнику Миссии свое праздничное облачение[32].

Как и в других восточных российских миссиях, перевод на местный язык Священного Писания и богослужебных книг был насущной необходимостью миссионерской работы в Корее. Здесь начальнику миссии помогали русско-подданные корейцы, окончившие русские миссионерские школы в Южно-Уссурийском крае. Привлекались также переводы с церковнославянского и русского на китайский, сделанные в Пекинской Духовной Миссии и присланные в Сеул по просьбе архимандрита Хрисанфа, поскольку корейцы знакомы были с китайской письменностью. По замечанию русских миссионеров, корейцы легко воспринимали обрядовую сторону богослужения, им особенно близки были в православии поминальные службы, поскольку культ предков был их древним вероисповеданием.

После русско-японской войны 1904-1905 гг. положение русских миссионеров в Корее осложнилось. Тем не менее, именно в период с 1906 по 1917 гг. наблюдается максимальный подъем деятельности Корейской миссии, и связан он с именем архимандрита, затем епископа Павла (Ивановского), который за время своего настоятельства крестил 322 корейца, создал пять миссионерских станов, семь школ для корейских детей с 20 учителями и 250-260 учащимися, а также четыре молитвенных дома (в городах Кёхе, Каругай, Сончон, Ильсан). В 1907 г. во Владивостоке, где проживало около десяти тысяч корейцев, было устроено подворье Корейской Духовной Миссии, и была освящена домовая церковь в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость», в память погибших в боях с японцами русских воинов. Посетивший эту страну в 1909 г. синодальный миссионер протоиерей Иоанн Восторгов писал: «По всей Корее господствует убеждение, что принятие христианства целым народом спасет корейский народ от поглощения японцами…»[33]. «Дай Боже, - писал архимандрит Павел, - чтобы над Кореей скорее воссияло солнце Православия, воссияло уже светом невечереющим...» [34].

В дальнейшем, революция 1917 года в России, лишившая Корейскую Миссию финансирования, исходившего от Синода, поставила ее на грань выживания.

Особую страницу истории русской православной миссии представляет собой история русского православия на Американском континенте. Она начиналась на Аляске, которая была в конце 18 века частью Российской империи. Географическое положение вблизи континента Евразии, а также близость коренного населения (алеуты, эскимосы, индейцы) к этносам евразийского Севера и Сибири сделали православное просвещение Аляски естественным продолжением внутренней миссии, (так, святитель-миссионер митрополит Московский Иннокентий (Вениаминов) именуется апостолом Сибири и Аляски).

Особенностью христианского просвещения Аляски являлось то, что здесь первыми миссионерами были не духовные лица, а миряне – русские купцы и промышленники, первыми обучившими местное население основам веры и молитвы. Русские пришли сюда прежде других христианских конфессий, так что «западные путешественники, впервые посетившие Аляску, уже застали там русских, которые вместе с туземцами совершали христианские молитвословия по восточному обряду»[35].– это уникальный случай: как правило, русские миссионеры приходили на почву, уже не одно столетие обрабатывавшуюся католиками и протестантами – так было в Японии, Китае, Персии, Корее. Поэтому «Православие стало неотъемлемой частью культуры населения Аляски»[36].

Начало собственно миссионерской церковной деятельности в Америке было положено в 1794 году с прибытием на о. Кодьяк первой русской духовной миссии, состоявшей из восьми монахов Валаамского и Коневецкого монастырей, среди которых наибольшее влияние на местных жителей оказал прп. Герман – первый православный святой американского континента. Следует отметить подлинно апостольское рвение, полную самоотдачу, с которым трудились монахи-миссионеры: они по настоящему готовы были жертвовать, и неоднократно действительно жертвовали самой своей жизнью, (погибая в море во время объезда приходов, или от рук не принявших их проповеди туземцев), ради приобщения местного населения к православию. «В жизни миссионеров туземцы видели пример истинного христианского подвижничества, неподдельную жертвенность и искреннюю к ним любовь»[37]. Жители Аляски охотно принимали православную проповедь, и даже по своей собственной инициативе сжигали шаманские культовые предметы после обращении в христианство. «Из всех добрых качеств алеутов ничто столько не радовало и не услаждало моего сердца, - писал о. Иоанн Вениаминов, будущий святитель Иннокентий, - как их усердие, или, правильнее сказать, жажда к слышанию Слова Божия, так что скорее утомится самый неутомимый проповедник, чем ослабнет их внимание и усердие к услышанию Слова»[38].

Продажа Аляски Американским штатам в 1867 г. не остановила православную проповедь на континенте. Напротив, к 1917 году Североамериканская епархия Русской Православной Церкви распространилась на всю территорию Соединенных Штатов и Канады, причем кафедра правящего епископа из Ситхи была перенесена сначала в Сан-Франциско (1881), а затем в Нью-Йорк (1905). В силу полиэтнического характера русской проповеди Русская Православная Церковь стала колыбелью для множества национальных православных общин, обретших позднее статус епархий различных Национальных Православных Церквей на Североамериканском континенте. Особенно большое развитие Северо-Американская епархия получила под управлением (1898-1907) епископа Тихона (Беллавина), будущего Патриарха Московского и всея Руси. К 1917 году Русская Православная Церковь имела в Северной Америке 4 викариатства, 272 прихода, 242 священнослужителя и до 500000 прихожан. В 1907 г. был созван Первый Всеамериканский православный Собор. В Русской Церкви обсуждался вопрос о путях предоставления американской епархии большей самостоятельности с перспективой создания самостоятельной Американской поместной церкви.

Итак, духовное присутствие православной России во внешнем мире так или иначе влекло за собой возникновение православных храмов, монастырей, церковных общин, духовных миссий (для воцерковления пожелавших того народов) и других символов, свидетельств и памятников этого присутствия. После революции 1917 г. миллионные потоки эмигрантов из России нашли в разных уголках мира эти приходы и эти храмы как естественную опору для выживания, как частицы родной страны на чужбине. Именно эти, существовавшие уже в разных странах к 1917 году, островки православия в русской его «транскрипции» позволили колоссально выросшей русской диаспоре в ХХ веке сохранить свою русскую идентичность и тем самым не стать «потерянными поколениями» для своей страны, но обогатить ее духовное достояние своим особенным неповторимым историческим и духовным опытом. Но это – уже следующая страница истории.



[1] Филарет митрополит Московский и Коломенский Рассуждение о нравственных причинах неимоверных успехов наших в настоящей войне. 18134 год.// Филарета митрополита Московского и Коломенского творения. М.1994 С.313.

[2] Илья.

[3] Исторический лексикон. История в лицах и событиях. V–XIII в. М., 2006. Кн. 1. С. 487.

[4] Словарь книжников и книжности Древней Руси. XI –первая половина XIV в. Л., 1987. С. 109–112.

[5] Левшун Л. В. История восточнославянского книжного слова XI–XVI в. Минск, 2001. С. 193–194.

[6] Соколов И.И. Константинополь, Палестина и Русская Церковь // Религии мира 2002. М.2002. С.157.

[7] Бибиков М.В., Глазырина Г.В., Джаксон Т.Н. и др. Древняя Русь в свете зарубежных источни­ков/ Под ред. Е.А.Мельниковой. М., 2003.С. 90–94.

[8] Nicetae Choniatae Historia. Berolini et Novi Eboraci, 1975. P. 522.28–29.

[9] Текст послания известен по рукописи: Cod. Vat. gr. 1409, fol. 360–361.

[10] Каштанов С.М., Столярова Л.В. при уч. Фонкича Б.Л. Россия и греческий мир в XVI в. М., 2004. Т. 1. С.37.

[11] Медведев И.П. Русские как Святой народ. Взгляд из Константинополя XIV в. // Verbum. Вып. 3. СПб., 2000. С.87.

[12] Архиепископ Антоний (Храповицкий) «Чей должен быть Константинополь?» // Религии мира 2002. М. 2002. Сс.198-199.

[13] А.И.Нелидов – Н.П.Шишкину. 10 апреля 1890 г. АВПРИ. Ф.180. Оп.517/2. Д.1193а. Л. 89-89 об.

[14] То есть на Афоне.

[15] Иеромонах Серафим Святогорец «Письма Письма Святогорца друзьям своим о святой горе Афонской». М. 1895. С.475.

[16] РГИА. Ф.797. Оп. 61.2 отд. 3 ст. Д146. Л.8-12.

[17] Русские храмы и обители в Европе. С. 208-210, 354-356; Епископ Саранский и Мордовский Варсонофий. Сочинения. В 5 т. Т. 3: Афон в жизни Русской Православной Церкви в XIX – начале XX вв. Саранск, 1995. С. 119.

[18] Ebd., S. 3.

[19] Ebd., S. 50; Seide G. Die Russische Orthodoxe Kirche im Ausland unter besonderer Bercksichtigung der deutschen Diözese. München, 2001. S. 88.

[20] Seide G. Die russische Kirche zu Ehren des Hl. Nikolaus des Wundertäters. München, 1989. S. 2.

[21] За редкими исключениями. Так, придворный архитектор Австрийского двора Джованни Салуччи спроектировал надгробную часовню для Александры Павловны в видеде античной ротонды.

[22] Иеромонах Николай (Адоратский) «Православная Миссия в Китае за 200 лет ее существования: Опыт церковно-исторического исследования по архивным документам». Вып.1-2 (Казань, 1887) // История Российской Духовной Миссии в Китае .М.1997. С. 65.

[23] Там же, С.18.

[24] В 1997 г. Русской Православной Церковью. было восстановлено почитание в лике местночтимых святых священномуч. Митрофана (Цзи) и 221 китайца в Китае пострадавших.

[25] Дневники святого Николая Японского: В 5 т. / Сост. К. Накамура. СПб.: Гиперион, 2004. Т. 2. С. 414.

[26] Цит. по: «Святитель Николай Японский. Кратное жизнеописание. Дневники 1879-1911 гг». СПб. 2007. СС.41,42.

[27] Иеромонах Павел (Ивановский) Очерк миссии среди корейцев Южно-Уссурийского края // История Российской Духовной Миссии в Корее. М. 1999. С.121.

[28] Труды командированной по Высочайшему повелению Амурской экспедиции. Выпуск XI. Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье. Отчет Уполномоченного Министерства Иностранных Дел В.В. Граве. СПб., 1912. С. 141, 191.

[29] Сагитова И.О., Прозорова Г.В. Евангелизация корейского населения российского Дальнего Востока (1864-1917) // сайт Владивостокской епархии Русской Православной Церкви http://orthodox.fegi/prav3.htm.

[30] См., напр.: «…русского населения Сеула, т.е. православных корейцев» (из письма чиновника Российской Дипломатической Миссии в Корее З.М.Поляновского от 3 января 1897 г.) // Архив Российского Генерального Консульства в Корее.

[31] Архимандрит Феодосий (Перевалов) Российская Духовная Миссия в Корее (1900 – 1925 гг.// История Российской Духовной Миссии в Корее. М. 1999. С.181.

[32] Епископ Хрисанф (Щетковский). Из писем Корейского миссионера. М., 1905. С. 6-7; Анисимов Л. Православная миссия в Корее (к 90-летию основания) // Журнал Московской Патриархии (ЖМП). 1991. № 5. С. 57.

[33] Иеромонах Иннокентий, Прозорова Г.В. Рассказ о первом викарии Владивостокско-Камчатской епархии епископе Павле (Ивановском) // сайт Владивостокской епархии Русской Православной Церкви http://orthodox.fegi/prav3.htm.

[34] Цит по : Архимандрит Августин (Никитин). Русская Православная Миссия в Корее // Православие на Дальнем Востоке. Вып. 1. СПб., 1993. С. 138-139.

[35] Свт. Патр.Алексий II «К читателю» // митрополит Климент (Капалин) Русская Православная Церковь на Аляске до 1917 г. М., 2009. С.6

[36] Там же, С.7.

[37] Митрополит Климент (Капалин) Русская Православная Церковь на Аляске до 1917 года. М. 2009. С.12.

[38] Цит. по: Барсуков И.П. Иннокентий, митрополит Московский и Коломенский, по его сочинениям, письмам и рассказам современников. М.1997.С.53.


Духовное наследие русского православия за рубежом
- -
Новости проекта
Логин:
Пароль: